Концерт еще продолжался: в вестибюле было пусто. На скамеечке рядом с будкой одиноко сидела моя жена.

Я посмотрел на свою куртку, которую она держала на коленях. Сверху лежала шапка. "Как в больнице", - подумал я и подошел к ней. Она молча протянула мне сначала шапку, потом шарф.

- Пошли, - сказал я ей.

Мы уходили, и бабка, наверное, смотрела "по телевизору", как мы уходим.

У входа в "Европу", весь освещенный, стоял маскарадный швейцар - молодой здоровый мужик. Перед входом остановилась шикарная "Вольво", и он бросился к ней открывать дверцу.

- Ну, как там Лева? - тихо спросила жена, когда мы подошли к Невскому.

- Хреновато, - ответил я.

Она прижалась к моему локтю.

- Может, увезем его на дачу на выходные?

- И ты поедешь?

- А кто вам готовить будет?

- Сами приготовим, - вспомнил я Левины котлеты.

- Да уж, вы приготовите...

Я посмотрел на жену и подумал, что когда мы совсем состаримся, то надо будет постараться окочуриться первым: по-другому быть просто не может.

Но в эти выходные мы с Левой на дачу не поехали, потому что через день я должен был лететь на Диксон - вывозить каких-то ученых, перелетевших туда вертолетом с Земли Франца-Иосифа и теперь ожидавших нас, чтобы наконец-то вернуться домой.

Об этом я узнал на следующий день, во время разбора полетов. Полетов, которых не было уже два месяца...

Мы стояли в небольшом дворике перед штабом, курили и трепались кто о чем. Открылась дверь, и с папкой под мышкой на улицу вышел командир летного отряда по кличке Квазимодо. В руке у него был ключ.

- Лeтному составу зайти в зал разборов, - проговорил он хмуро и, словно ледокол, направился к другой двери, находившейся в соседнем домике, не обращая ни малейшего внимания на этот самый лeтный состав. Перед ним расступались, но следовать за ним никто не торопился.